чевала к
  одному из здоровяков, который сказал человеку на другом конце линии
  несколько слов, подтверждающих болтовню болтуна, а потом снова передал
  трубку болтуну, чтобы тот поболтал в нее еще немножко.
   Дул ветер. Сияло солнце. Волны накатывали на пляж. Черная машина
  блестела. Болтун болтал. Двое других неподвижно и терпеливо стояли рядом.
  Этим бесстрастным людям было все равно, сумеет болтун убедить своего
  слушателя или нет. Один из них, сгорбившись и сложив ладони чашечкой, чтобы
  прикрыть от ветра пламя спички, закурил сигарету. Белый дым понесло к морю
  вместе с обрывками болтовни болтуна.
   Болтун кончил болтать, вручил трубку здоровяку; тот быстро сказал
  что-то, послушал, кивнул и опять заговорил, потом повесил трубку на крючок
  под приборным щитком.
   Троица забралась в машину - все сели впереди, умолкший болтун в
  середине, а здоровяки по краям. Машина развернулась, описав широкую дугу, и
  поехала прочь с пляжа, к невидимой отсюда дороге.
   Уф!
   Все висело на волоске, скажу я вам. Стоя в груде плавника, я думал, что
  мне конец и дело теперь только за стрельбой. Я говорил, как Бродерик
  Кроуфорд, когда тот куда-то торопится, я произносил слова в пять или шесть
  раз быстрее обычного, подпрыгивал и безостановочно размахивал руками, чтобы
  привлечь внимание Траска и Слейда, и какое-то время мне казалось, что с
  таким же успехом я мог бы вещать по-французски.