а находится где-то справа от меня, за тем перекрестком на верхушке
  холма.
   Я не знал, надолго ли убийцы загостятся у Агриколы и скоро ли помчатся
  обратно, а посему покинул островок безопасности, ступил на правую обочину и
  зашагал по траве, вместо которой тут полагалось бы быть тротуару, если бы
  наши военные строители хотели, чтобы Америка выиграла вторую мировую войну.
   Перекресток на холме вывел меня на проспект Гугенотов. Я, естественно,
  повернул направо и зашагал дальше.
   По какой-то неведомой причине весь Стейтен-Айленд, даже самые дорогие
  его участки вроде Принсес-Бей, имеет слегка неряшливый вид, будто люди много
  лет назад махнули рукой на его красоты и перестали поддерживать порядок.
  Даже огненно-красная краска тускнеет на здешнем воздухе, становясь бледной и
  грязной. Весь остров производит такое же унылое впечатление, как и
  обслуживающий его паром.
   На проспекте Гугенотов царил тот же вездесущий дух. Я шел мимо слегка
  обшарпанных домов, неухоженных полей и рощиц и редких возделанных участков
  земли, на которых кое-где стояла рядами высохшая пожухлая кукуруза.
  Несколько раз я видел проселочные дороги, возле них торчали столбы с
  прибитыми к ним почтовыми ящиками, как в деревне.
   Деревенские почтовые ящики - в Нью-Йорке!
   На ящиках были написаны имена: Гигтон, Хайленд, Барретт, Агрикола...
   Проселочная дорога уходила вправо, по обе стороны вдоль нее тянулась
  колючая