усталости. Когда мы начинали, я чувствовал такой
  бешеный прилив сил, что был готов трахнуть статую Свободы, но когда наступал
  конец, я чувствовал то же самое. Я не мог насытиться ею. Я был, наверное,
  как пьяница. Я никак и никогда не мог бы насытиться ею. И она это тоже
  поняла.
   Но в конце концов мы все-таки остановились. Она положила руки за голову
  и подернула белыми плечами, как бы стряхивая с себя черную землю, на которой
  мы лежали, и взглянула на меня своими серебристыми глазами, сказав: "Ну что,
  Дейв? Мы с тобой все еще соседи?"
   Я сказал ей, что снова хочу ее. Но она сказала, что не надо гнать
  лошадей. Я все равно попробовал лечь на нее, но она оттолкнула меня так же
  просто, как мать отталкивает ребенка от груди, когда не хочет больше кормить
  его. Я попытался еще раз, но она вцепилась мне в лицо ногтями и в двух
  местах разодрала кожу. И вот это затушило мой огонь. Она была стремительная,
  как кошка, и в два раза сильнее. Когда она увидела, что мне стало ясно --
  игра закончилась, она оделась и вывела меня с поля. Я шел за ней, кроткий
  как агнец.
   Мы шли пешком до самого ее дома. По дороге мы никого не встретили и
  это, вероятно, к лучшему. Моя одежда вся была в земле и шелковистых волосках
  от кукурузы, моя сорочка выбилась, галстук комком торчал в заднем кармане,
  его конец болтался сзади, как хвост, и я болезненно ощущал любое
  прикосновение одежды. А вот она -- она выглядела спокойной и свежей, как
  фруктовая