одила длинными шагами взад и вперед
  по комнате, совершенно раздетая, разметав волосы по спине.
   Я был в кровати, пьяный в стельку. Но я помню, она повернулась и я
  увидел, что глаза ее превратились из серебристых в ярко-красные, как будто
  мозги у нее вое-' пламенились, и рот казался каким-то чудным, как будто он
  пытается соскользнуть с ее лица, или что-то вроде этого. Это так перепугало
  меня, что весь хмель почти прошел. Я ничего такого раньше не видел и видеть
  не хотел.
   -- Он у меня притихнет. Я присмирю этого старого жирного кобеля. Вот
  увидишь.
   Я велел ей не делать никаких глупостей, не поддаваться настроению и
  много всего другого, чего не стоило делать. Она немного послушала меня, и
  потом вдруг помчалась через всю комнату так быстро, что в общем, не знаю что
  и сказать. Только что она стояла в противоположном конце комиаты, у двери;
  не прошло и секунды, как она вскочила на меня, глаза светятся каким-то
  красным светом, рот как-то жутко вытянулся вперед, отделяясь от лица, как
  будто она хотела так сильно поцеловать меня, что для этого ей приходилось
  как-то растягивать кожу, и у меня возникла мысль, что если обычно она просто
  щекотала меня своими ноготочками, сегодня она вонзит ногти мне в горло и
  доберется до самого позвоночника.
   Но этого она не стала делать. Она низко нагнулась надо мной и
  посмотрела на меня. Я не знаю, что она увидела -- наверное, как я
  перепугался -- но от этого ей стало