Она не отпускала меня до тех пор, пока я не завыл о
  пощаде. Тогда она легла рядом со мной и посмотрела такая удовлетворенная и
  довольная, как кошка, которая досыта напилась сливок, а в глазах ее снова
  был тот самый ярко-красный отблеск. И это не просто мое воображение. Я видел
  отражение этого красного отблеска на коже моей руки. Я чувствовал его. Как
  будто я сидел рядом с печкой, которую сначала растопили, а потом затушили.
  "Я говорила тебе, я его присмирю, Дейви", -- говорит она вдруг неожиданно
  своим противным, поддразнивающим голосом.
   Ну, а я был пьяный и чуть живой, протрахавшись с ней, и что она сказала
  сначала, не дошло до меня. У меня было ощущение, как будто я проваливаюсь в
  забытьи в зыбучий песок. "Что ты сделала с ним?", -- спросил я, полусонный.
   "Я крепко обняла его", -- сказала она. "Я по-особому крепко обнимаю,
  Дэйви -- ты не знаешь, что такое мои особо крепкие объятия, и, если тебе
  повезет, никогда не узнаешь. Я застала его среди стеллажей книг, крепко
  обняла его и показала ему себя, всю как есть. Тогда он начал плакать. Вот
  как он перепугался. И он начал плакать какими-то особыми слезами, и я
  осушала их поцелуями, и когда я сделала свое дело, он был мертв."
   "Его особые слезы". Вот как она назвала их. А потом ее лицо... оно так
  изменилось. Оно будто покрылось рябью, как это бывает под водой. И я увидел
  что-то..."
   Дейв как-то весь ушел в себя, взгляд его блуждал по ровно
  расстилавшимся