имся полям, остановился на зерноэлеваторе, но ничего не видел.
  Руки его крепко сжимали перила крыльца. Они сжимались, разжимались, потом
  снова сжимались.
   "Я не помню", -- наконец сказал он. Или, может быть, я не хочу помнить.
  Кроме двух вещей: на этом лице были красные глаза, но без век, а вокруг рта
  свисало очень много каких-то складок, но это была не кожа. Это выглядело...
  угрожающе. Потом эти складки вокруг рта как-то начали двигаться и, мне
  кажется, я закричал. А затем все пропало. Все как не бывало. Опять была
  только Аделия. Она заглядывала мне в глаза и улыбалась, как хорошенькая
  любопытная кошечка."
   "Не беспокойся", -- говорит она. "Тебе и не обязательно все видеть,
  Дейви. То есть пока ты будешь делать то, что я тебе говорю. Пока ты будешь
  хороший мальчик. Пока ты будешь хорошо вести себя. Сегодня я очень
  счастлива, потому что теперь, наконец, нет этого старого дурака. Городской
  Совет назначит на его место меня, и я буду руководить так, как захочу".
   "Да помоги нам всем, господь, тогда", -- подумал я, но ничего не
  сказал. Но и вы бы тоже не сказали, если бы посмотрели и увидели это
  существо, с пристально глядящими на вас красными глазами, которое лежит,
  изогнувшись рядом с тобой, в гамаке далеко от города, так далеко, что никто
  бы не услышал твоего крика, даже если бы ты кричал во все горло.
   Немного позже она ушла в дом и вернулась с. теми двумя высокими
  стаканами, наполненными