ецовку, пьяный как самый последний подонок, небритый,
  пропахший виски. А она обычно читала одну из своих эдаких специфических
  сказочек, а потом неожиданно остановится, склонит голову набок, как бы
  прислушиваясь. Ребятишки начинали ерзать и беспокоиться. Похоже, что их
  мысли были ще-то в другом месте -- как будто они пробуждались ото сна, в
  который она их погрузила.
   "А теперь мы все будем играть", -- говорила она с улыбкой. "Здорово,
  да, дети? Кто изъявит желание быть Послушным Ребенком, чтобы помочь мне
  подготовиться к нашей игре во взрослых?" Они все обычно поднимали руки,
  когда она говорила это, потому что все хотели быть послушными детьми. А из
  плакатов, которые я делал, было ясно, что случалось с плохими детьми, когда
  они поступали неправильно. Бывало, даже я поднимал руку, пьяный, в дальнем
  углу комнаты, в свой мерзкой старой спецовке, самый старый во всем мире и
  самый уставший на свете ребенок. А потом они вставали, одни снимали мои
  плакаты, другие -- вынимали из ящика ее стола обычно висевшие картинки. Их
  просто меняли местами. Потом они усаживались, и она переключала их внимание
  от той ужасной истории, которую им только что рассказывала, на сказку типа
  "Принцесса на горошине'', и уж точно через несколько минут чья-нибудь мама
  заглянет в комнату и увидит, как все милые послушные дети слушают, как
  чудесная мисс Лортц читает им сказку, и мамаша улыбнется своему малышу, а
  малыш -- ей, и все шло дальше.