сне, а не о смерти. Но тебе нужно будет
  кормиться вместе со мной".
   От этого я сразу протрезвел. Она думала, что я не знаю, о чем она
  говорит. Но я знал. Я же все видел.
   После этого она начала задавать мне вопросы о детях. О тех, что мне не
  нравились, кого я считал ябедами, кто слишком много шумел, кто были самые
  озорные.
   "Они -- Плохие дети -- и не заслуживают того, чтобы жить", -- бывало
  скажет она. "Они грубые, все кругом ломают, возвращают книги с карандашными
  пометками и порванными страницами. А как ты думаешь, Дейви, кто из них
  заслуживает смерти?"
   Вот тогда-то я и понял, что надо держаться от нее подальше, и если
  единственный выход -- покончить с собой, мне придется им воспользоваться. С
  ней что-то происходило. Ее волосы теряли блеск, а кожа, которая всегда была
  у нее просто изумительной, начала портиться. И было что-то еще -- я видел у
  нее вот это самое, то, во что превращался ее рот -- постоянно, прямо где-то
  под кожей. Но все это приобретало вид подгрудка, в складках и покрытого
  прожилками, как будто паутиной. Однажды, когда мы лежали в постели, она
  увидела, что я смотрю на ее волосы и сказала: "Ты замечаешь, что я
  изменилась, да, Дейви?^ И похлопала меня по щеке.--"Это нормально; это
  совершенно естественно. Это всегда так бывает, когда я готовлюсь опять
  уснуть. Мне скоро придется сделать это, и, если ты собираешься быть там
  вместе со мной, тебе скоро придется взять одного