дороге. (В старые
  времена их размещали вдоль путей, когда в каком-нибудь месте было нарушено
  движение.) Так вот ее глаза были как эти огни. Ее тело лоснилось от пота, и
  хотя сам я был "хорош", я чувствовал запах, который исходил от нее, от нее
  несло, как от рыси во время течки. Помню, что видел, как большие маслянистые
  капли скатились с ее груди и живота. А бедра просто блестели от пота. Это
  была одна из тех тихих, удушливых ночей, которые бывают иногда в наших
  местах летом, когда стоит такой насыщенный запах зелени, что распирает грудь
  и кажется, будто с каждым глотком воздуха проглатываешь шелковистые волоски
  кукурузы. В такие ночи хочется, чтобы грянул гром, засверкала молния и пошел
  ливень, но их нет. По крайней мере, хотелось бы сильного ветра, и не потому
  что он бы немного охладил вас, а просто легче было бы перенести шелест
  кукурузы, звук, с которым она выбивается из-под земли со всех сторон от
  тебя, куда ни посмотри. Это как звук, с которым немощный старец утром
  пытается встать с постели, не потревожив жену.
   И тогда я заметил, что на этот раз ее глаза выдают не только безумие,
  но и страх -- кто-то посеял в ней чувство страха Суда Господня. И эта
  перемена в ней становилась все заметнее. С ней произошло что-то такое, что
  привело ее в раж. Не то, чтобы она стала выглядеть старше; просто она была
  уже не та. Волосы поредели и стали как у ребенка. Под ними проглядывала кожа
  головы. А над кожей лица как бы образовался