тформы, глаза, испускающие красный
  свет, и рот, превращающийся в нечто вроде хобота.
   Я дополз до самого дальнего угла и под грудой сухих листьев, затянутых
  паутиной, нашел полкувшина вина. Я припрятал его там бог знает когда, и
  совсем о нем забыл. Три большие глотка -- и вина как не бывало. Затем я
  пополз обратно к тому месту, откуда залез под эту платформу. Но на полпути я
  совершенно отключился. А когда проснулся, то сначала подумал, что время как
  бы остановилось, потому что ни свет, ни тени не изменились. А вот головная
  боль прошла, и желудок жаждал пищи.
   -- Ты проспал целые сутки, да? -- догадалась Нейоми.
   -- Нет -- почти двое. Я позвонил в кабинет шерифа около 10 часов в
  понедельник утром. Когда я очухался там под платформой, не выпуская из руки
  пустой кувшин, была как раз среда, половина восьмого утра. Только это был не
  сон. На самом деле не сон. Нужно помнить, что запои у меня длились не день и
  не неделю. Я не просыхал почти два года, и дело не только в этом -- тут все:
  и Аделия, и библиотека, и дети, и "Час сказки".
   Два года меня крутило в этой адской карусели. Наверное, то мое "я",
  которое все еще влекло меня к жизни и здравомыслию, решило, что мне осталось
  одно -- на какоето время исчезнуть и отключиться. И когда я проснулся, все
  уже было позади. Тела Петси Хэрриган и Тома Гибсона еще не обнаружили, но
  все равно, все было позади.
   Мне это было ясно раньше, чем я высунул свой нос из-под той самой
  платформы.