ипкий, вонючий красный шарик. Он делал это, не отрывая взгляда от задней
  части "Маминого такси". Ему было видно, как белизну ветром поднимало вверх,
  некоторое время несло в воздухе, разметало в клочья, 'а потом разгоняло, не
  оставляя следов. И вот тут он неожиданно начал осознавать, почему он здесь и
  для чего.
   -- Один раз, когда я учился в школе, -- сказал он, -- я наблюдал, как
  кучка ребят разыгрывала парнишку, который им не нравился. В те времена моим
  самым сильным местом было умение наблюдать. Так вот они взяли из кабинета,
  где шли уроки по искусству, комок глины для лепки и залепили им выхлопную
  трубу "Понтиака", на котором ездил этот парнишка. И знаешь, что произошло?
   Она недоверчиво взглянула на него: -- Нет, а что?
   -- Разорвало на две части глушитель, -- сказал он. -- С одной стороны
  машины, и с другой. Они разлетелись, как шрапнель. Видишь, здесь слабым
  местом оказался глушитель. Но, если бы выхлопные газы повернули обратно, и
  лопали в двигатель, они могли бы вырвать цилиндры.
   -- Сэм, о чем это ты говоришь?
   -- О надежде, -- сказал он. -- Я говорю о надежде. Пожалуй, честность и
  вера в чем-то ей уступает.
   "Мамино такси" тем временем съехало с обочины, а его фары пронзили
  сверкающие серебром струйки дождя.
   Светящиеся зеленые цифры часов, на щитке управления, показывали 8:06,
  когда дверь главного входа в библиотеку снова открылась. Из библиотеки вышли
  мужчина и женщина. В мужчине, который шел, неловко