я погруженным в
  абсолютное созерцание, которого никакая материальная жизнь не могла
  касаться. Его лицо, гладкое и непоколебимое, имело то выражение легкого
  сострадания, которое замечалось на некоторых изображениях Будды или других
  азиатских божеств.
   Но на самом деле Бонза был занят весьма мирскими делами. Краем своего
  неподвижного взгляда он наблюдал за Нидергангом, который делал героические
  усилия походить на остальных туристов, которые наполняли ограду Большого
  Дворца.
   Швед доставлял беспокойство бонзе. Как многие европейцы, прожившие
  слишком долго на юго-востоке Азии, он начинал поддаваться влиянию климата,
  а отсюда исходила опасность для организации. Та манера, с которой он
  явился сюда, не приняв необходимых мер предосторожности, самых
  элементарных, доказывала, что он уже не вполне здоровый человек.
   При других обстоятельствах Читакорн не задумываясь потребовал бы
  немедленного и полного изъятия Нидерганга. Когда какой-нибудь член
  заболевает гангреной, существуеь лишь одна возможность спасения организма.
   Однако, личность шведа была куда более сложной. Двойное качество
  белого и журналиста из совешенно нейтральной страны делали его очень
  трудно заменимым. Услуги, который он оказывал до сих пор, были не мало
  важны, и те, которые он еще должен будет оказывать, должны быть еще
  важнее.
   Нидерганг исчез из поля зрения бонзы до