нув невнятным ощущением.
   Однако действие укола на этот раз уже не было таким сильным. Это вызвало досаду, такую же мимолётную, как и давешнее недовольство.
   Эйфория опять плавно перешла в сон.
   Открыв глаза, он понял, что сейчас ночь.
   Из окна, расположенного где-то в изголовье, лился слабый, мертвенно-бледный свет далёких фонарей. Послышался паровозный гудок и он понял, что окончательно проснулся.
   Видение окружающего мира уже не было таким мутным. Ему удалось разглядеть плафон на потолке, скрывающий люминесцентные лампы, а с трудом повернув голову, он мог увидеть и тумбочку, стоящую рядом с кроватью. На её пластиковой поверхности ничего не было. Лишь пятно от пролитой и высохшей жидкости, напоминающее спящую собаку с длинным хвостом, по-иному отражало заоконный свет, нежели остальная поверхность.
   Пустые крашеные стены. Дверь из листа толстого матового стекла. Типичная обстановка больницы.
   Теперь он чётко вспомнил и санитарку, кормившую его обедом. Вспомнил по ощущениям, не по образам. В памяти всплыли грубые санитары, делавшие инъекцию.
   "Что-то они сказали важное... Голодарь?.. Нет, какое-то другое слово."
   Ему казалось, что если он вспомнит этот набор звуков, то произойдёт что-то очень важное. Жизненно необходимое. Он поймёт, почему он находится здесь, чем он болеет...
   "И вообще, что это за клиника? Может, психиатрическая?"
   Это объясняло бы и его состояние, и странные , приводящие в бесчувствие и беспамятство уколы. Но откуда-то он знал, что в психбольницах обстановка другая. Например, нет тумбочек для личных вещей...
   "Что же с ним произошло? Да и кто он, в конце концов?", - задав себе этот вопрос он, с ужасом, прогнавшим прочь остатки эйфорического состояния, понял, что не помнит этого. Он ещё раз огляделся, словно пытаясь в стенах, в окружающей обстановке найти намёк на своё имя, профессию.