и вместе отправились в столовку. Определенного времени для ужина у бесконвойников не было. Они могли и задержаться, и приехать раньше, чего почти никогда не бывало, разве что в пятидесятиградусный мороз, который однажды ударил прошлой зимой. Поэтому баландеры, едва завидев зеленую бирку с буквами Б/К, немедленно насыпали полную шлёнку чего-нибудь диетического с большим количеством мяса, присовокупляя к этому жестяную кружку молока.
   Не обращая внимания на шнырей разных отрядов, стоящих к раздаче, Николай протиснулся между ними и застучал ладонью по пластику:
   - Эй, баланда! Две порции!
   Взяв миски, полные густой пшенки, поверх которой лежали здоровенные ломти вареной трески, Куль отыскал глазами свободный стол и, заняв место в центре скамьи, начал трапезу. Семихвалов присел напротив и последовал примеру семейника, запустив весло в кашу.
   - Слыхал? - выковыривая черенком ложки кости из белого рыбьего мяса спросил Семихвалов, - Крапчатого на вахту сволокли. А с ним еще кучу блатных.
   - И чего? - проговорил Николай с набитым ртом.
   - Не врубаешься из-за чего?
   - Ну?
   - Базарят того мужика из восьмого отряда по приказу Крапчатого мочканули!
   - А нам до этого что? - Куль продолжал наворачивать кашу, изредка поглядывая на лик, выглядывающий из спелых колосьев на стене. Николаю всегда казалось, что глаза этого святого пронизывают его насквозь, глядя с нечеловеческой укоризной, и призывают к немедленному покаянию. Николай знал за собой множество грешков и почти каждый раз бывая вечером в столовке мысленно исповедовался этому образу и просил простить его, погрязшего в разнообразных махинациях.
   - Как что? - Семихвалов даже остановил движение ложки ко рту, - Крапчатый начал масть казать. Чует мое седалище - пойдут шерстяные актив резать.
   - А ты и выронил из своего седалища...
   - Ты еще черного бунта не видал. Как навалятся