следуя своим правилам внутреннего распорядка, отменить которые никто из людей был не в силах
   Последние письма майор просматривал вскользь и едва не пропустил то, что было действительно важным. Это послание было без подписи и разительно отличалось ото всех предыдущих. Всего три слова: "Дыбани пакши усеченного." В переводе на нормальный язык это значило что куму надо осмотреть руки покончившего с собой Свата.
   Оставив доносы на столе, зекам сюда было не добраться, а прапора не были приучены заглядывать в запертые кабинеты, Лакшин помчался в лагерную санчасть. Михаил Яковлевич как раз закончил обход стационарных больных и теперь давал наставления шнырям санчасти, двум зекам с высшим медицинским образованием, имевшим, к тому же, опыт и стаж работы несколько больший, чем у капитана Поскребышева.
   Лепила был неестественно оживлен и балаболил, перескакивая с одного на другое с непостижимой легкостью:
   - А, товарищ майор! Вам знакомы эти господа? - Михаил Яковлевич простер шуйцу в направлении своих шнырей. - Представляете, туберкулезник подцепил пневмонию! Что делать, когда приходится экономить даже хлорку! Да и пенициллин с истекшим сроком хранения, хотя его активность понизилась лишь ненамного.
   Игнат Федорович решил не искать выпущенные врачом связующие звенья, спросив напрямую:
   - Вскрытие было?
   Но Поскребышев словно не слышал:
   - Лечение - это комплексный процесс. А душа, особенно в такой обстановке, должна исцеляться на раз. Анастезия же к душевным недугам неприложима.
   - Что с ним? - кум повернулся к осужденным медикам.
   - Стимуляторов обдолбался. - ответил один из шнырей.
   - Наркотик?
   - Почти.
   Лакшин не стал вдаваться в детали, хотя он считал, что лекарство, или химикат, действующий на психику, это либо наркотик, если к нему привыкают, либо не наркотик, коли привыкания нет.
   - Можно с ним чего-нибудь