ибудь сделать? - под продолжающийся словесный понос Михаила Яковлевича спросил опер.
   - Ему и так хорошо. - заметил второй шнырь.
   - Можно. - кивнул первый. - Все что угодно.
   - Мне не нужно "что угодно", - вспылил Игнат Федорович, - Мне нужно чтобы этот кусок костей с мясом мог исполнять свои обязанности! Чтобы у него мозги на место встали! Ясно, граждане осужденные?
   - Срочно? - поинтересовался первый медик.
   - Да, мать вашу!.. - сорвался Лакшин. - Срочно! Немедленно! Полчаса назад!
   - Но от успокаивающего у него может возникнуть парадоксальный эффект. - все еще абсолютно спокойно говорил зек.
   - Что это такое? - кум уже досадовал на себя за то, что дал волю нервам и, вспомнив, что несмотря на робы под белыми халатами, эти люди давали клятву врача, первой заповедью которой, насколько знал Игнат Федорович, являлось "не навреди". И именно этим, ответственностью за жизнь или просто состояние другого человека объяснялось это занудное выяснение.
   - Михаил Яковлевич может возбудиться еще больше. - пояснил второй шнырь. - А потом, когда действия препаратов нейтрализуются, если все будет нормально, наш лепила будет скорее в подавленном, нежели каком другом состоянии.
   - Ничего, переживет!
   Лакшин уже прикинул, стоит ли так рисковать, и вынес решение - нужно.
   Врачи-преступники, немедленно приступили к делу. Невесть откуда появился шприц. Его наполнили бесцветной жидкостью и, невзирая на протесты Поскребышева, о которых тот забывал после их произнесения, вкололи ему в район ниже спины.
   Результат сказался лишь через минуту-другую. Зековский врач закрутил головой и его словесное извержение приобрело смысловую нагрузку:
   - Ах, какое прекрасное состояние!.. Хотя почему прекрасное? Ничего прекрасного уже нет! Все как обычно...
   Кто посмел?!
   Слегка затуманенные очи Михаила Яковлевича распахнулись и встретились