не смог с первого раза проглотить мудреный научный термин.
   - Самостоятельное усекновение головы. - расшифровал Поскребышев. - В кармане его куртки я нашел записку. Она подтверждает - самоубийство.
   - Что за записка? - встревожился Игнат Федорович, - Где она?
   - Да вот, кажется... - медик порылся в карманах и извлек сложенный вчетверо и изрядно помятый тетрадный листок.
   Лакшин выхватил бумагу из пальцев Михаила Яковлевича и развернул: "Я иду на это добровольно, - писал покойный осужденный Медник, - без всякого постороннего давления. Причина же вас, козлов, сук... - далее следовало несколько строчек ругательств по отношению к ненавистным ментам, - не касается. Блатной Сват."
   Оперативнику сразу бросилось в глаза, что добровольность самоубийства упомянута дважды. Из этого можно было сделать лишь один вывод - Медника заставили. Кто? Крапчатый. Больше некому. Почему? Вот это вопрос. Не из-за того же, на самом деле, что Сват мутил мужиков и подбивал их забить на работу?
   - А руки ты его смотрел? - кум оторвался от записки и внимательно уставился на Поскребышева.
   - Смотрел. Костяшки сбиты.
   - Точно?! - сурово свел брови майор.
   - Точно, не точно... Раз я тебе так говорю - значит так оно и есть. - Михаил Яковлевич уже сказал все, что посчитал нужным и потерял интерес к беседе. Зато интерес к собственному состоянию у доктора возрос неизмеримо. - Все у тебя?
   - Чего будет - подойду. - пообещал оперативник. - Да, а записку эту кто-нибудь еще видел?
   - Никто. - повел плечами Поскребышев. - Я ж ее в операционной извлек. А Бори не было.
   - И никому о ней не болтай, - предупредил врача Лакшин, понимая, что едва он выйдет за порог, как дражайший лепила вновь всадит в себя какую-нибудь медикаментозную гадость и вполне может позабыть о данном обещании, - особенно шнырям.
   - Хорошо, что напомнил. - хищно осклабился капитан,