осящихся мимо деревнях бабки ведрами торговали яблоками, картошкой, огурцами, длинными георгинами. Все было как всегда. Ничего не изменилось. И пусть была объявлена Перестройка, и через десять лет так же будут стоять бабы по обочинам, предлагая плоды крестьянских трудов. Проезжая мимо этого разнообразия и свежатинки Тихон едва сдерживался, чтобы не остановить Проховщикова, не выйти и взяв сочный свежий, ещё в острых пупырышках, огурец, не захрустеть им, вгрызаясь в зеленую мякоть с мелкими, проскальзывающими меж зубов семечками. Пытаясь отвлечься ото всего заоконного изобилия, Коростылев повернулся к лейтенанту:
   - Что нового в отделе?
   - Да почти ничего. - Ответил Андрей Тарасович:
   - Кабан, как обычно, рвет и мечет. Кабаном сотрудники звали своего начальника, подполковника Пятерикова Николая Ивановича. - И что теперь вызывает его гнев?
   - Да, пустяки, - Поморщился лейтенант:
   - Пошли притон брать, а там, кроме баб, водки и анаши, двое парней с "макарами". Одного мы сразу грохнули, второй в Склифе окочурился. Зато валюты накрыли - больше тысячи долларов, а ещё рыжье, камушки... - А про меня чего? - Полюбопытствовал Коростылев. - А про тебя и не вспоминали почти. - Быстро сказал Проховщиков, и Тихон понял, что лейтенант чего-то недоговаривает. - А что "почти"? - Задал следующий вопрос Тихон. Андрей Тарасович ответил не сразу. Он некоторое время пристально смотрел на пустынную трассу и невнятно что-то сказал. Коростылев расслышал лишь последнее слово"собираются". - Чего, чего? Ты громче говори... - Расформировывать нас собираются! - Чуть не выкрикнул лейтенант. - Вот те раз! - Удивился Коростылев, - Это почему же?
   - Перестройка, блин! Отпала надобность в нас. Нет больше инакомыслящих, валютных проституток, торговцев золотом и всех прочих! Лагеря, и те закрывают! Зеков мало стало. Про амнистию на семьдесят лет Революции слышал? В колонии Тихон слышал странные слухи о сокращении числа зон, но воспринимал их как обычные зековские байки. Как и разговоры об амнистиях, "химии",