хайлишин шагнул было к своей машине.
   Мы повернули и медленно пошли по тихой безлюдной улице. Я закурил. Настроение у меня было паршивое. Разговор с Бутурлиным не дал ничего конкретного. Никаких явных зацепок. Старик не темнил, нет, но и на откровенность не шел. И что самое плохое, у него, на мой взгляд, не было мотива. Хоть застрелись, но мотива прикончить Пахомова у него не было.
   Я не стал говорить Михайлишину, что чутье, которому я доверяю на сто процентов, подсказало мне вот что: Бутурлин не убивал. И от этой догадки я еще больше заводился - теперь надо отрабатывать другие версии. А их у меня не было, хоть тресни.
   Какое-то время я шагал молча, жадно затягиваясь сигаретным дымом, а потом спросил у Михайлишина, заранее зная ответ:
   - Единственная внучка, да?
   - Да.
   - Яблоко от яблони недалеко падает. Вся в деда, так?
   Михайлишин неопределенно пожал плечами.
   - Насколько я понимаю, это и есть твой личный источник информации, сынок?
   Михайлишин снова ничего не ответил. А я не стал допытываться, видя, что он совсем не расположен отвечать. Видать, пока я разводил тары-бары с дедом, участковый что-то не поделил с внучкой. Ну, дело молодое, еще наладится. Тем более что мне все равно, у кого он добывает информацию. И в какое время суток. Это его работа. Пусть хоть в постели девчонок раскалывает. Лишь бы дело не страдало.
   Не сбавляя шага, я достал свою заветную металлическую баночку, загасил о дно и спрятал в нее окурок. И с неохотой признался:
   - Не нравится мне твой коллекционер. Темнила он какой-то... Барина из себя строит... Тоже мне, голубая кровь.
   - Да ведь так оно и есть, - не менее мрачно отозвался мой парень.
   Я даже остановился:
   - Сынок, я не понял. Поясни.
   Ведь если говорить откровенно, я воспринимал бутурлинскую усадьбу как случайно возникшую, хотя, должен признаться, и весьма удачную декорацию какой-то давно ушедшей жизни. А пижонистого