дороге. Порой колючие лапы огромных старых елей задевали за розвальни и отрывали клочки сена, наваленного в них для тепла.
   Из вороха сена виднелись поднятые воротники тулупов. Седоков было двое - Катюша и Алексей. Они то касались друг друга - и тогда негромкое нежное бормотание нарушало ночное безмолвие, то разъединялись - и безмолвие снова смыкалось вокруг них. В ночной тишине визг снега под полозьями казался оглушительным.
   Время от времени правый тулуп склонялся над меховым пакетом широкого спального мешка, из которого виднелись полуукрытые пуховыми кроличьими шарфами младенческие личики. А с небес на них равнодушно взирали колючие зимние звезды.
   Внезапно Катюшу охватил необъяснимый страх.
   Ей захотелось спрятаться, свернуться клубком в меховом уюте, укрывая детей в своих объятиях. Она подняла голову и посмотрела вверх, на небо. Круглая луна, казалось, заполнила половину звездного неба.
   Катюша прислонилась к соседнему тулупу, отогнула край мужниного воротника. Увидев родное лицо, еле слышно в несмолкающем скрипе полозьев прошептала:
   - Чего-то мне сегодня не по себе, Алешенька... Муторно как-то... Плохо...
   Катюшино дыхание превратилось в сияющий иней и легло на кудрявые края воротника, словно зримый след звука ее голоса. Катюша молчала, ожидая ответа. Ответ пришел: сначала появилось облачко пара, потом прозвучал нарочито бодрый баритон:
   - Да ты что, Катюня?.. Чего бояться?.. Скоро до дому доберемся, с километра три всего и осталось...
   На самом деле - и Алексей прекрасно это знал, - до жилья оставалось еще километров пять, а то и семь, но ему хотелось успокоить жену. Ведь чем ближе к дому, к теплу, к людям, тем легче совладать со страхом перед ночной тайгой. Алексей тоже вдруг занервничал, его охватило какое-то смутное беспокойство. Он почувствовал себя беззащитным в этом стылом пространстве, посреди бесстрастного покоя северной тайги и тревожного напряжения полнолуния.