му вместе с остальными воспитанниками он почти бегом направился вслед за Иваном Пахомовичем и Николаем Сергеевичем на задний двор детдома, к бывшим барским конюшням, где теперь в краснокирпичных закутках располагались разнообразные хозяйственные службы.
   Он шел смотреть таинственный подарок Пахомыча.
   Не торопясь, добродушным ворчанием усмиряя нетерпение ребятни, Пахомыч подвел их к небольшой вольере, в которой до недавнего времени содержали десяток кур. Подвел и остановился, с улыбкой наблюдая за враз завопившими от восторга детьми. Один лишь Филипп не закричал. Он буквально потерял дар речи, он онемел, глядя из-за плеча брата на пахомычев подарок. Филипп не верил своим глазам.
   Потому что Пахомычев подарок оказался совсем маленьким - месяцев трех-четырех от роду - волчонком. Рожденный для свободной жизни и неутомимой охоты, волчонок крепко и гордо стоял на толстых лапах в центре вольеры. Он не рычал, не скалил зубы и на первый взгляд особенно даже не реагировал на горластых двуногих. Только прижатые к затылку острые ушки выдавали его внутреннее напряжение. Напряжение, но не страх. Волчонок не знал страха смерти, поскольку сам был ее маленькой, но неотъемлемой частицей.
   Филиппа пронзило острое ощущение одиночества, исходившее от звереныша. Именно его, этого четвероногого собрата он тщетно искал в вольном ночном лесу. И вдруг встретил - так неожиданно, в зарешеченной неволе.
   Филипп неподвижно стоял рядом с братом и сам угрюмостью походил на волчонка. А вокруг них хохотала и гомонила ребятня. В центре этого гомона пребывал егерь Пахомыч. На его выдубленном солнцем и ветром широкоскулом лице сияла довольная улыбка. Но, заметив, что к вольере уже потянулись десятки рук, он неожиданно шуганул ребятню от металлической сетки, загородил собой волчонка и высоковатым для мужчины, странно вибрирующим голосом сказал:
   - Да вы что, огольцы, совсем одурели?! Это вам не дворняга! Руки убрать! Немедленно!