ень, когда егерь привез волчонка, все в детдоме сразу поняли и приняли это, как дело совершенно естественное: единственный, кому будет доверено присматривать за волчонком, - это Кирилл.
   А вот Кирилл испытал настоящее потрясение, когда вернулся к вольере и увидел Филиппа в клетке с волчонком. Он не мог понять, как это получается у брата - сидеть рядом с волчонком, и кормить его из рук, и почесывать ему брюшко. В это было невозможно поверить: ведь и Николай Сергеевич говорил об опасности, и Пахомыч предупреждал его. Но он видел это собственными глазами. Кирилл, как и обещал, никому не рассказал о случившемся. Но его уважение к брату выросло до небес. А Филипп, с его замкнутым, нелюдимым характером все более и более отдалялся от Кирилла. И он это чувствовал, но не мог найти этому объяснения. И в силу того, что был еще ребенком, и в силу того, что брат практически перестал в последние год-два делиться с ним своими мыслями и переживаниями.
   Братья отдалялись друг от друга, сами не осознавая того. Как себя вести с Филиппом - вообще никто не знал, даже Николай Сергеевич. Хотя Бутурлин, конечно, лучше других понимал и - что самое главное, - чувствовал Филиппа. Но даже он не мог бы с уверенностью сказать, что до конца понимает младшего из братьев Лебедевых. Какая-то незримая сила чем дальше, тем больше отделяла Филиппа от всех воспитанников детдома. Как Филипп ни старался скрывать то, что происходило с ним, все равно окружающие подсознательно это чувствовали.
   Филипп был особенный, не такой, как все.
   Даже в его сухощавой, поджарой фигуре было нечто необычное. Когда он бежал или просто быстро двигался, то видно было, как под тонкой кожей перетекают друг в друга, струятся все тончайшие, скрытые мышцы мальчишеского тела. Никто не мог поспорить с Филиппом в беге. Он был стремителен и неутомим. Правда, сам он ни с кем не хотел бегать наперегонки. Он был замкнут, он был не такой, как остальные, - все это чувствовали,