по их мнению, - это я прекрасно вижу - без видимых причин. Но оперативники мои помалкивают в тряпочку: а куда денешься, коли у начальства, то есть у меня, характер такой непростой. Я и сам это, к сожалению, знаю. Но надеюсь, что они понятия не имеют об истинных причинах моего паршивого настроения. А вообще-то сыщики мои - молодчики: стараются - я же вижу - обращать поменьше внимания на непонятные взбрыки майора Терехина; молчат, голубчики, а у самих так и написано на хитрых физиономиях - давай, кипятись, в конце концов все мы не ангелы и у каждого из нас полно своих забот и проблем.
   Непонятная тоскливая нервозность, которую я стараюсь тщательно скрывать от окружающих, изматывает меня черт знает как, работать мешает и жить тоже. Всего-то несколько суток, но прямо мука смертная. Какая, к чертовой матери, работа - пальцем шевельнуть не хочется. Но обязанностями своими из-за этого я не манкирую. У меня даже мысли такой не возникает. Работа - это святое. И вкалываю я в полнолуние ничуть не меньше и нисколько не хуже, чем в обычные дни, когда к вечеру на небе повисает не круглая бляха луны, а тоненький серп месяца. Просто в эти дни и особенно ночи я бываю зол на весь белый свет. Все меня раздражает, все валится из рук и ничто не мило. Жена Катя в такие моменты старается со мной не спорить и даже разговаривать поменьше. А порой вовсе уходит ночевать к своей незамужней подруге, Тане Охлопкиной, - они вместе работают. Таня живет через несколько домов от нашего крепкого кирпичного домика, который я купил по дешевке (помог наш районный отдел внутренних дел - ОВД) в тот год, как мы с Катюшей переехали в Алпатово. Когда меня сюда перевели. По моей же, кстати, просьбе.
   Вообще-то, поглядеть на меня со стороны, особенно когда я при исполнении, да еще с табельным стволом, любимым девятимиллиметровым "макаровым" в кобуре под мышкой, и в голову не придет, что этот тип вообще способен рефлексировать, не говоря уже о том, что у него