- Хм, старый, - неодобрительно буркнул Терехин. - А я по-твоему, что, молодой?..
   Я промолчал.
   - Мда-а-а... - протянул он. - Ну, ты даешь, сынок. Надо же, вместо того чтобы придержать единственного свидетеля, он его спокойненько отпускает. Из милосердия. Ты что - мать Тереза? Может, у тебя в машине печка не работает, или бензина стало жалко? Так я тебе денег одолжу. На бензин. Получается, вместо того чтобы душегуба ловить, я тебя азам работы должен учить, сынок? Забыл, что торопыга обувшись парится?
   Я по-прежнему молчал.
   Да Терехин и не нуждался в моих оправданиях. Он занимался другим: вставлял мне, как он сам любит выражаться, "в мягкой французской манере". Но вставлял по полной программе.
   Волкодав, конечно, был прав на все сто - свидетеля нельзя было отпускать до приезда опергруппы. Но я помнил, как расспрашивал Николая Сергеевича, когда примчался сюда первым. И как потом он, считая, что я не вижу его манипуляций, сунул под язык таблетку валидола. Я ведь знаю, что без лекарства он из дома не выходит.
   Вот тогда-то я его и отпустил.
   А теперь вот чувствую себя перед Волкодавом как щенок, бесстыдно нагадивший в чужой гостиной на персидский ковер. Как будто взял - и специально отпустил настоящего преступника, замочившего невинного егеря. Хотя в отличие от майора Терехина я не первый год знаю старого Бутурлина и, хоть застрели ты меня, представить его в роли хладнокровного убийцы ну никак не могу.
   - Струхнул твой Бутурлин, когда труп обнаружил? - без улыбки спросил Терехин, но тон при этом слегка сбавил.
   - Наверняка испугался. Но по его виду я бы не сказал. Он хорошо держался.
   - Ладушки, Михайлишин. Потрясем твоего старикана, хоть ты его и отпустил... Попозже. У тебя все?
   - Нет, не все. Вот что я выяснил у Бутурлина, товарищ майор. Покойный Пахомов ведь из гостей шел. А в гостях-то он вчера был как раз у Бутурлина. Они старинные приятели.
   Терехин внимательно