желой операции, которую Катя перенесла еще в молодости. Но я давно уже, хотя и с трудом, свыкся с тем, что у нас в доме не слышно детского ора. И всю свою нерастраченную отцовскую любовь я постепенно перенес на Катю. Хотя не часто проявляю ее - такой уж у меня нелегкий характер.
   На самом же деле никому и в голову не придет, что суровый милицейский майор по прозвищу Волкодав до сих пор как мальчишка влюблен в свою красавицу жену.
   Вот такие дела.
   Я сосредоточенно жевал котлету. Катя налила мне в чашку молока и, помедлив, осторожно спросила:
   - Кого убили?
   - Пахомова. Бывшего егеря из охотхозяйства.
   Катя отрицательно покачала головой:
   - Не знала его. А на чьем участке убийство произошло?
   - У Михайлишина. В академпоселке.
   - А-а... Этот... Тот еще парень. Себе на уме, - вдруг заявила жена.
   - А ты откуда знаешь? - удивился я.
   Катя усмехнулась, глядя мне прямо в глаза:
   - Видела его пару раз в твоей богоугодной конторе. Он такое впечатление производит... Как бы тебе поопределенней сказать... Ну, словно у него всегда стоит.
   - Екатерина! - Я чуть не подавился котлетой. - Где это ты, голубушка, набралась таких выражений? У своих бандитов в техникуме?
   - Именно стоит, - нисколько не смутилась моя жена. - И не изображай из себя майамскую полицию нравов, Терехин. Я ж не матерюсь, правда?
   На это мне действительно нечего было возразить. Катя тем временем невозмутимо продолжала:
   - Ты присмотрись к нему повнимательней: вроде как по всем статьям настоящий мужик. Симпатичный, морда невероятно мужественная. Ну, просто не участковый, а техасский рейнджер какой-то. А ведет себя с точностью до наоборот. Особенно с женщинами.
   - Много ты у нас в конторе женщин видела, - буркнул я.
   - Видела, не видела - не важно, - отмахнулась Катя. - Я о другом. Твой Михайлишин - просто сплошная обходительность и воспитанность. Я бы сказала даже - аристократизм.