трович Терехин. Он хотел побеседовать с вами... По поводу утреннего происшествия.
   - Бутурлин, - первым протянул мне руку Бутурлин, окидывая меня цепким взглядом.
   - Терехин, - я пожал ему руку.
   - Вы хотите допросить меня? - спокойно спросил Бутурлин, чуть улыбнувшись. Но глаза его оставались холодно-отчужденными.
   - Что вы, Николай Сергеевич, - широко улыбнулся я ему в ответ. Что ж - играть, так играть. И я продолжил эдаким небрежно-развеселым тоном:
   - Это просто ни к чему не обязывающая беседа. Я хотел бы кое-что узнать, так сказать, из первых рук. Как у нас, милиционеров, говорят, взять объяснения.
   - Объяснения?
   - Это так называется. Порядок, знаете ли. Вы уж мне ответьте на кое-какие вопросы... Хорошо?
   - Ну что ж. В таком случае прошу в дом, - сказал Бутурлин, жестом предлагая войти. И снова я с враждебностью отметил элегантность, даже изысканную отработанность бутурлинского жеста.
   - Ты вот что, Михайлишин, погуляй-ка тут, пока мы с Николаем Сергеичем поговорим, - грубовато буркнул я двинувшемуся было следом за нами участковому.
   - Слушаюсь, товарищ майор! - радостно гаркнул в ответ Антон Михайлишин.
  
  ***
  
   Первое, на что я обратил внимание, когда вслед за хозяином вошел в обширную - не менее сорока квадратных метров - гостиную первого этажа, - это отсутствие пыли. В лучах солнца, падавших сквозь широкое окно, не плясали, как это обычно бывает, пылинки. В гостиной царила идеальная чистота. Пахло трубочным табаком и нагретым деревом. И еще - мастикой. Я сразу и не припомнил, когда в последний раз был в комнате, где старомодно натирают полы мастикой, вместо того чтобы раз и навсегда покрыть их лаком.
   Бутурлин кивнул в сторону широкого кожаного кресла:
   - Присаживайтесь, Петр Петрович. Чай? Кофе?
   - Спасибо, Николай Сергеич. Лучше кофе, - ответил я, снимая кепку и опускаясь в мягкие объятия даже не скрипнувшего под тяжестью моего тела кресла.