нуться можно. Так вот что имел в виду Михайлишин, когда темнил насчет оружия.
   Я прислушался. Из глубины дома, видимо с кухни, доносилось негромкое позвякивание посуды.
   Я недолго боролся с искушением. Поднялся с кресла, подошел к стене и снял со стены один из кинжалов. Вынул его из ножен: похоже, серебро с инкрустацией и потускневшими от времени самоцветами. Покачал тяжелый клинок в руке, потрогал ногтем широкое, необычно изогнутое лезвие: как бритва.
   И у меня перед глазами сразу же возникли четыре совершенно параллельных, сверхаккуратных разреза, оставленных неизвестным оружием на горле Пахомова.
   - Я бы на вашем месте, Петр Петрович, этого не делал, - раздался сзади голос Бутурлина.
   Он появился в дверях с подносом в руках - я отчетливо видел его отражение в стекле книжного шкафа. На подносе стояли небольшие фарфоровые чашки и медная джезва с кофе.
   - Почему же? - поинтересовался я, не оборачиваясь.
   - Некоторые кинжалы отравлены.
   - И этот? - спокойно спросил я.
   - Это работа сирийского мастера. Шестнадцатый век. Вам повезло - он не работал с ядами.
   - А не боитесь вот так - держать дома отравленное оружие? А если вдруг дети возьмут поиграть?
   - Не боюсь, - тоже спокойно ответил Бутурлин. - И сын с невесткой, и внучка достаточно взрослые люди. Домашние мои к оружию не прикасаются, знакомые - тоже. Все мои друзья знают про особенности этой коллекции. А посторонние у меня бывают крайне редко. Дом - на сигнализации. Кстати говоря, Петр Петрович: подробная опись моей коллекции с фотографиями лежит где-то в вашем департаменте.
   Последнюю фразу Бутурлин добавил как бы между прочим. Но в ней отчетливо слышалась скрытая язвительность. Я промолчал. Аккуратно повесил кинжал на место и снова уселся в кресло.
   Бутурлин подошел к овальному низкому столику, поставил на него поднос. Разлил кофе по чашкам. Сел в кресло и закинул ногу на ногу, аккуратно поддернув брючину.