ость и вместо него - ожидание принца. Вместо принца - мой бывший муж-урод, которого я через пол-года после свадьбы застукала в гостиничной постели (короткая совместная поездка на каникулы в Таллин) с пятнадцатилетним прыщавым сопляком. Сейчас, по весьма достоверным слухам, мой голубой принц держит на пару с каким-то пуэрториканцем (занятие как раз по нему) маленький sex-shop в каком-то бандитском районе L.A.
   Я погасила догоревшую до фильтра сигарету и снова посмотрела на свой замечательный портрет.
   Я была снята беднягой-оператором как раз в тот момент, когда повернулась к камере - волосы летят, плечи углом, мини-юбки, считай и вовсе нет. И улыбка до ушей.
   - Вот овца-то беззаботная, прости Господи, - пробормотала я, глядя на свою глупую и счастливую улыбку.
   В дверь осторожно постучали.
   - Входи, ма, - сказала я.
   Мама вошла и остановилась в дверях:
   - Я тебе не помешаю, Лёля?
   - Ну что ты, ма. Конечно же нет.
   Мама помедлив, опустилась в кресло, стараясь не помять складки длинного платья. Помолчала.
   - Дай, пожалуйста, и мне сигаретку, - сказала она.
   Я удивленно покосилась на нее, но ничего не сказала. Протянула ей пачку и зажигалку. Мама долго разминала и так сухую американскую сигарету. Прикурила. Покачала головой. Ноги у нее и сейчас были хоть куда. И одевалась мама, не смотря на инфляцию, дефолт и смену мужей по-прежнему дорого и модно. Я в этом отношении вся в нее. В остальном - в деда. И кое в чем - в папу.
   - Послушай, Лёля, - начала она не очень решительно. - Мне кажется... Мне кажется, что у тебя что-то произошло...
   - У меня? - отозвалась я нехотя.
   - Да... Впрочем, я не знаю... В конце концов - ты человек взрослый, самостоятельный и я не вправе требовать от тебя исповеди. Но...
   Она замолчала.
   - Так что - "но"? - спросила я сварливо, усаживаясь по-турецки на диване.
   - Может