ивание и шум идущей из крана воды. Я быстро - вроде не разучился еще, руки действовали автоматически, хотя я уж и забыл, когда в последний раз этим делом занимался, - перебинтовал его.
   Да, действительно не разучился.
   Я укрыл его новой чистой простынкой и верблюжьим лохматым одеялом. Потом как попало побросал в портфель свои перепачканные кровью хирургические побрякушки, - дома разберусь, - и пошел в ванную. Включил там свет и начал намыливать руки. Пышная пена хлопьями падала в раковину. Я откашлялся, сплюнул. Посмотрел в зеркало над раковиной. За моей спиной в дверях ванной стояла Ольга.
   - Ну...ну как он, Сережа? - тихо спросила она.
   - Жить будет, - усмехнулся я. - Крови, правда, прилично потерял. Но это в конце концов не так уж и страшно... Дай мне сигарету.
   Она прикурила сигарету и сунула мне в губы. Я домыл руки, вытер их насухо и мы прошли на кухню. За окнами была непроглядная темень. Горела низко висящая лампа под сплетенным из веревок абажуром. Ольга тоже закурила. Мы молчали. Еле слышно бормотали ночные голоса из динамиков радиоприемника.
   - Нда-а... Натворила ты, голубушка, делов, - пробурчал я.
   Ольга не ответила.
   - Я тебе оставлю шприцы, антибиотики. Будешь ему колоть. Я подробно напишу тебе, как и что.
   Я посмотрел на нее исподлобья. Я был уверен, что она со всем этим справится. Она наверняка еще не забыла, что это такое - ухаживать за больным человеком. Уколы, смена повязок и постельного белья - не могла она забыть, потому что такое как правило долго или вообще никогда не забывается.
   Я тоже не забыл, как три с небольшим года тому назад тяжело и мучительно умирал чудесный человек, ее отец и мой единственный друг в их сумасшедшей дворянской семейке, с трудом меня воспринимавшей и до конца так не принявшей.
   Последний месяц своей жизни он провел в нашей клинике. На дворе стоял роскошный балтийский июнь,