сила их в таз, где уже валялись остальные его шмотки - отстиранные и отжатые. Дернула за цепочку, выдернув пробку и розоватая пенистая вода в ванне с хлюпаньем завертелась, втягиваясь воронкой в сливное отверстие.
   Я смахнула со лба мокрые волосы. В ванной было душно, как в тропическом лесу. Я стала развешивать его вещи по веревкам. Обвисшая кожаная куртка уже тяжело висела на плечиках, с нее капала вода. Я повесила его рубашку и снова наклонилась над тазом.
   И тут опять пронзительно зазвонил телефон. Я замерла на месте, шепотом считая вслух звонки:
   - Один, два...три...четыре...
   Все было ясно.
   Я выпрямилась. Повесила джинсы. Сполоснула таз, уже не обращая внимания на надрывающийся на кухне телефон. Вытерла руки и пошла по мокрому после уборки паркету через прихожую в комнату. Пол влажно мерцал и идти по нему было чуть скользко. На входной двери - тоже еще не до конца высохшей, - слава Богу, уже не было этих жутких кровавых разводов.
   Я выключила в кабинете все лампы, помогавшие Сереже во время импровизированной операции. Оставила только одну - на письменном столе. Надела на нее стеклянный голубоватый абажур, а сверху набросила узорчатый платок, чтобы свет не бил ему в глаза.
   Я подошла к дивану и опустилась на колени.
   Он лежал на животе, чуть повернувшись под простыней на левый, здоровый бок, лицом ко мне. Вокруг закрытых глаз у него проявились синие, переходящие в черноту круги. Он прерывисто дышал приоткрытым, обметанным ртом. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Я осторожно отодвинула волосы. Промокнула марлевой салфеткой его лоб и виски. Он не пошевелился, не открыл глаз. А потом тихо, просяще, неразличимо произнес какое-то короткое слово.
   Я наклонилась ближе к нему. И он снова его произнес. Вот что я услышала: "Ма-ма..."
   - Боже мой, - прошептала я растерянно. - Боже ж ты мой... Мама...
   Я медленно поднялась