ник.
   - Сколько? - хрипло спросил он.
   Помявшись, я сказала правду:
   - Тридцать восемь и семь.
   - Мне нужно позвонить, - с трудом выговорил он. - Я могу это сделать?..
   Вместо ответа я взяла трубку радиотелефона, протянула ему. Он положил ее перед собой и медленно начал набирать номер одной рукой - здоровой. Я не делала попыток помочь ему. И деликатно выходить я не собиралась, не дождется, засранец, хоть и раненый мою собственной дланью. Наконец он набрал и той же рукой поднес трубку к уху. Прислушался. До меня донеслись редкие длинные гудки.
   - Который час? - с трудом разлепил он губы.
   - Половина четвертого утра.
   Лицо его скривилось. Он положил трубку, повторил набор номера и опять послышались длинные гудки. Ни привета, ни ответа.
   Рука с трубкой бессильно упала с дивана. Я наклонилась, вынула трубку у него из сухих горячих пальцев.
   - Вам надо уснуть, - сказала я, глядя чуть вбок, чуть вскользь - стараясь не встретиться с ним глазами. Он не ответил. Облизал губы. Я взяла со стола фарфоровый чайник с длинным носиком. Присела рядом с диваном, придвинула носик к его рту. Он недовольно поморщился.
   - Это морс. Он кислый. Пейте. Надо, - мягко, но весьма настойчиво сказала я ему, как бы заранее отметая любые его возражения.
   Он покорно прижался к носику губами и принялся торопливо глотать. Ему было неудобно пить - лежа практически на животе. И поэтому он был похож на детеныша, сосущего матку-оленуху. Кадык быстро ходил на тонкой шее, вокруг шеи воротничком приготовишки лежала белизна бинтов.
   Наконец он оторвался от чайника и упал щекой на подушку, тяжело отдуваясь. Смежил веки и прошептал:
   - Спасибо...
   Я поставила чайник с морсом на стол, ничего ему не ответив. Подобрала с пола свой плед и книжку, снова залезла с ногами в кресло. В ночной тишине отчетливо слышалось его дыхание - частое, прерывистое.