ихнул его в бумажный фунтик-пепельницу, а кулек смял и ловким броском, не вставая, зашвырнул в стоящую в дальнем углу кабинета мусорную корзину.
   - Значит, в семь у меня.
   И, не прощаясь, исчез за дверью. Я послушал, как затихли в коридоре его шаги и прошипел, с отчаянной злобой прошипел, выставив в сторону двери кукиш:
   - Вона! Видал? Хрен тебе!.. Нашли дурака...
   Я вытащил из-под папки свое заявление и выскочил из кабинета, чуть не опрокинув кресло.
  
  ***
  
   Шеф, в крахмальном халате и маленькой, сияющей белизной шапочке, лихо сидящей на лысине, наконец-то дочитал мое заявление. Положил заявление перед собой на зеленое сукно стола и снял старомодные очки. Я переминался с ноги на ногу, стоя перед стариком и незаметно вытирал за спиной вспотевшие ладони уже совсем влажным носовым платком. Я всегда сильно потею, когда волнуюсь и не вижу в этом ничего странного. Нормальная физиологическая реакция, которая почему-то часто вызывает насмешки у моих приятелей.
   - А когда вы должны выйти пойти в отпуск по графику, Виктор Эммануилыч? - поинтересовался старик.
   Я улыбнулся - стараясь, чтобы улыбка вышла одновременно и жалобная, и трогательная, и несчастная... Я старался, как гладиатор на арене, изо всех сил, потому что от этого в буквальном смысле зависела вся моя жизнь.
   - Ха, по графику! - с пафосом воскликнул я. - В мае еще должен был уйти, в мае. Но вы ведь помните, Сан Саныч, что у нас творилось весной и летом...
   - Да-да, конечно помню... Бедлам-с был, коллега, форменный бедлам-с...
   Старик пожевал седую щеточку усов. Окинул меня добродушным взглядом.
   - А вы неважно выглядите, Виктор Эммануилыч, неважно...
   - Что есть - то есть, Сан Саныч, - развел я руками.
   - А поедете куда?
   - К старикам своим хочу нагрянуть, в деревню. Под Витебск. За границу, так сказать.
   - За границу, хе-хе... - Он ухмыльнулся.