ыльнулся. – Так ведь у нас теперь вроде как с белоруссами союз… Машину-то вам починили?
   - К счастью, да, Сан Саныч. Вчера забрал.
   - Ну, что с вами поделаешь... Да и видок у вас, Виктор Эммануилыч, прямо скажу...
   - Краше в гроб кладут, - поддакнул я.
   Старик вытащил из подставки ручку. Вечное перо зависло, словно принюхиваясь, куда клюнуть, над листком, исписанным моим корявым почерком. И не клюнуло. Шеф нахмурился и бросил на меня острый взгляд.
   - Но! - Поднял назидательно сухонький пальчик. - На две недели не могу. Никак не могу, милейший Виктор Эммануилыч. Все понимаю, вижу все - и не могу. Людей катастрофически не хватает. Не могу.
   - Но, Сан Саныч!.. - только и смог выдавить я.
   - Десять дней, - строго сказал он. - Извините, коллега - но это максимум.
   Я кивнул с обреченным видом, изо всех сил стараясь скрыть шальную радость.
   - Жа-аль, - протянул я. - Ну, что ж поделаешь. Десять, так десять.
   И вечное перо вывело на бумаге, дарующей мне жизнь, витиеватую, с росчерками и завитушками подпись.
  
  ***
  
   Я, изо всех сил стараясь сдерживаться, чтобы не рвануть бегом, не торопясь спустился по ступеням на первый этаж нашей богадельни, на ходу доставая из кармана ключи от машины.
   - Уже домой, Виктор Эммануилыч? А что так рано? Никак приболели, а?
   За загончиком привстал с табурета наш бессменный гардеробщик и вахтер дядя Коля, заранее протягивая мой плащ.
   - Ох, и не говори, дядя Коля! - я старательно изобразил на физиономии подобающую случаю мину. - Всего ломает. Грипп, наверное, начинается.
   - Ну, лечитесь, лечитесь, Виктор Эммануилович. Работа - она не волк, никуда не убежит.
   Я толкнул тяжелую вращающуюся дверь и очутился под моросящим дождем - на свободе!
   Сзади, теперь уже в бесконечно далеком прошлом остался мой проклятый наркологический диспансер, бывший государственный, а ныне уж