ах мокрого слежавшегося песка, она докатилась до воды и зарылась в грязно-серую пену изломанной волны, набежавшей откуда-то издалека, наверное от чухонцев.
   Игорь сидел в нескольких шагах от меня на выбеленной дождями и ветром разлапистой коряге. Сидел молча, уткнувшись лицом в воротник мохнатого твидового пальто. Он сильно сдал, даже постарел за эти последние дни - я это ясно видел. Седины прибавилось, и седоватая же щетина трехдневной давности поблескивала на щеках. Он тупо уставился на свинцово-желтую, колеблющуюся гладь Маркизовой Лужи, которая вдали тонула в непрозрачной пелене тумана.
   Низкий, тоскливо вибрирующий звук доносился время от времени до нас с залива: то ли проба голоса заблудившегося в тумане корабля, то ли просто отчаянный призыв о помощи.
   Я сунул сигарету в зубы, протянул Игорю пачку "Мальборо". Тот отрицательно помотал головой.
   - Бросил.
   - Когда это? - не смог я скрыть удивления.
   - Позавчера. Сердце чего-то барахлить начало...
   Я внимательней посмотрел на него: мешки под глазами, нездоровый желтоватый цвет кожи лица. А ведь ему только сорок один - и он на два года моложе меня.
   - Ты все точно выяснил, Игореша? - спросил я, щелкая "зиппо" и укрывая ее рваный огонь от внезапно набежавшего свирепого порыва ветра.
   - Да, - кивнул Игорь. - Уехал на десять дней. Выпросил отпуск без содержания. На работе у него сказали, что куда-то под Витебск, к родителям...
   - К родителям! Под Витебск!
   Я зло сплюнул на песок:
   - Ты о чем, Игореш! Да у него родители лет пять как в могиле лежат! Небось, говнюк, давно уже торчит где-нибудь за Уралом... Или на юге у кого-нибудь из своих дружков на дно лег... Ну, сволочь трусливая!.. Ну, говнюк!
   У меня не хватило слов. Горло от бешенства сжали спазмы. Я схватил валявшийся рядом длинный пористый кусок плавника и что было силы зашвырнул в воду. Палка просвистела