а почти пуста.
   Он открыл глаза.
   Я смотрела на его лицо - исхудавшее, осунувшееся, с обтянутыми скулами, покрытое густой уже щетиной. Он смотрел осмысленно и явно узнавал меня.
   - Пить хотите? - спросила я.
   - Да, - шепнул он.
   Я поднесла к его рту поильник. Он жадно, словно птенец стал глотать. Кадык на шее ходил, словно прыгающий шарик для пинг-понга. Он отвалился на подушку. Я отставила поильник, осторожно помогла ему повернуться чуть больше на спину. Подровняла сбоку подушки, отошла от него и остановилась в изножье, глядя ему прямо в глаза.
   - Сколько я уже...так… А? - спросил он тихо.
   - Вторую неделю, - ответила я после недолгого колебания - говорить ему правду или нет?
   Окно было плотно прикрыто шторой, горела лампа на столе - все под той же узорчатой шалью. Он покосился в сторону стоявшей неподалеку раскладушки с пледом и подушкой. На ней я провела все эти ночи. И он, кажется, это понял.
   - Устроил я вам... Веселую жизнь, - попытался улыбнуться он. И добавил еще тише. - Оля...
   Я, не веря собственным ушам, уставилась на него. А он - он улыбнулся, - шире. И я, лишь бы что-то сделать, лишь бы скрыть странные, самой мне еще непонятные, внезапно на меня нахлынувшие ощущения, отвернулась, взяла со стола градусник. Стряхнула и сунула ему под мышку.
   - Держите... Покрепче.
   Теперь я старалась не смотреть на него, старалась не встретиться больше с ним взглядом. Спросила его:
   - Вы есть хотите...Андрей?
   Я услышала, как он шевельнулся. Скрипнули пружины моего старого дивана. Стихли. Негромко тикал будильник.
   - Вы знаете, кажется, хочу... Даже очень хочу.
   Я, по-прежнему не глядя на него, метнулась по коридору на кухню. Лихорадочно быстро достала и сунула в microwave большую чашку с куриным бульоном. Налила воду в ковшик, чтобы сварить яйцо. Бросила в дуршлаг под горячую проточную воду помидоры,