И повесил трубку.
  
  ***
  
   Мне, честно говоря, было очень неудобно кормить его бульоном - он лежал на диване так, что мне пришлось орудовать левой рукой, поднося ложку к его рту. Он, пряча глаза, жадно, словно не ел от рождения, глотал. Пальцами здоровой, левой руки он с трудом удерживал кусок хлеба - но ведь сам настоял на этом. Бульон был еще горячий и он смешно, по-детски хлюпал, вытягивая губы дудочкой.
   А сам все косил, косил потихоньку на меня глазом - думал, я не замечу.
   Мальчишка.
   Яйцо он смолотил еще раньше. Я поднесла к его губам последнюю ложку бульона. Он выпил и, задержав ложку во рту, ловко ее облизал. Я отвернулась от него, ставя чашку на поднос и невольно не сдержала улыбки. Он откинулся на подушки. Легко поморщился, - видно потревожил рану.
   - А салат? - строго спросила я.
   - Я уже наелся, спасибо... Я не хочу салата, правда, не хочу, - жалобно заныл он. - Ну, Оля, не мучайте меня, я же в конце концов больной...
   - Не больной, а выздоравливающий, - я поднесла к его груди блюдечко с овощным салатом.
   Он обреченно вздохнул и открыл рот, снова напомнив мне голодного прожорливого птенца. Белобрысого худого птенца с выступающими из-под бинтов ключицами. После третьей ложки он отодвинулся и промямлил:
   - Все, спасибо... Ей-Богу больше не могу.
   Я составила посуду на поднос. Уже было подхватила его, но тут он сказал:
   - Мне надо позвонить. Можно?
   - Конечно, можно. Но только учтите - о том, чтобы вам отсюда уйти - и речи не может быть. Ясно?
   Он кивнул. Я положила ему на постель трубку радиотелефона и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
   На кухне я услышала - по звонкам параллельного аппарата, как он набирает номер. Один раз набрал - и сбросил. Второй раз. Кажется, у него - там - никто не брал трубку.
   Я закурила, стоя у окна. Свет я не зажигала. Смотрела привычно-бездумным