под нос. На снимке был виден не в фокусе край лица Гольднера, кусочек той же идиотической улыбки и вытянутая, повернутая ладонью вверх левая рука. Внутрення поверхность руки вся была в мелких багрово-красных язвочках, струпьях, синюшных точках.
   - Что это? - ткнула я в снимок.
   Мужчина ответил негромко и, как показалось мне, даже раздраженно, словно я не понимала каких-то очевидных вещей.
   - Ваш лепила стал законченным наркоманом, морфинистом. На всю свою оставшуюся жизнь. Теперь уже, судя по всему, весьма недолгую.
   И усмехнулся. Да, кажется, он усмехнулся.
   Я еще раз перебрала фотографии. Повертела в руках, поднесла несколько снимков ближе к свету. Теперь я разглядела и шприц, и жгут, завязанный на руке.
   - Бросьте, вы же профессиональный фотограф, - даже как-то обижено сказал мужчина, простуженно шмыгнув носом. - Это не липа. Вы же знаете, полароидные фотки практически нельзя подделать. Давайте деньги.
   - Я могу забрать это с собой? - показала я на снимки.
   - Ни в коем случае.
   Он неуловимым движением выхватил снимки у меня из рук, быстро спрятал обратно в конверт.
   - Деньги, - сказал он.
   Я не удивилась: подарки - это подарки, а работа - это работа. Такой уж он, Славик. Да и все они такие. Я открыла бардачок и достала оттуда пачку стодолларовых купюр, перетянутую красной тонкой резинкой. Протянула мужчине.
   - Можете не пересчитывать. Здесь ровно шесть тысяч, как и договаривались, - сказала я.
   Мужчина не ответил. Стянул перчатку с правой руки. Выхватил у меня пачку, умело прошелестел купюрами. Вытащил одну, провел по краю пальцами, глянул сквозь нее на свет. Сунул пачку в карман плаща, туда же, куда уже запихал конверт со снимками и взялся за ручку двери.
   - Послушайте! - схватила я его за рукав.
   Он обернулся, блеснули темные, очень близко посаженые к переносице глаза. Одним резким движением он