ратил внимания на мой ответ.
   - Тебя вызовут в милицию, - сказал он, глядя мне прямо в глаза. - И ты должна все рассказать. Во всех подробностях, к сожалению. И сама написать заявление. И они сядут. Это однозначно, я уже все выяснил. Я хочу...
   - А я не хочу, чтобы ты лез в мои дела, - резко ответила я. - Даже, предположим, из самых благородных побуждений. Я же в твои никогда не вмешивалась, когда мы были вместе? Ты меня слышишь?
   Он отвел глаза и уставился на включенное бра. Оно освещало его худощавое лицо, нос с горбинкой и плотно сжатые тонкие губы.
   - Я не лезу. В твои дела, - сказал он раздельно. - Но я считаю, что справедливость должна восторжествовать. И подонки должны сидеть в тюрьме, а не разгуливать по улицам. Все должно встать на свои места.
   Я, не глядя на него, снова налила и быстро выпила.
   - Ты бы хоть бутерброд съела, что ли, - сказал он. - Развезет ведь тебя.
   - Знаешь, почему я тогда от тебя ушла? - пробормотала я, вертя в пальцах тонкую ножку рюмки.
   Он исподлобья посмотрел на меня.
   - Почему же?
   - Потому что ты жил исключительно по правилам, - сказала я. - Ты всегда безукоснительно подчинялся им. Хотя правила эти не всегда были для тебя хороши и устанавливали их другие люди. Потом эти правила менялись и ты тут же тоже менялся согласно этим, новым правилам. И ты, Сережа, к сожалению всегда был слишком правильным для меня, непутевой и не правильной женщины.
   Он загасил сигарету, раздраженно смяв фильтр в пепельнице в комок.
   Я усмехнулась:
   - И еще меня всегда раздражала твоя привычка вот так изничтожать в пепельнице фильтры от докуренных сигарет. По-моему, это первый признак неврастении.
   - Могла бы мне сказать об этом и раньше, - пробурчал он обиженно.
   Как мальчишка, ей-Богу. Я налила себе еще коньяка. Хлопнула рюмку, взяла бутерброд и стала жевать, не чувствуя вкуса ни ветчины,