. Мне никого не хотелось видеть, а тем более с кем-либо разговаривать. Но, кажется я заняла его постоянное место.
   Старик, видимо, расценил мой неопределенный жест как согласие и крякнув, опустился рядом со мной на влажные отполированные доски. Собачонка тут же с тяжелым вздохом пристроилась у него в ногах, прямо на галошах. Узловатые, набухшие холодной венозной кровью кисти рук старик пристроил на набалдашнике трости. Он смотрел прямо перед собой. И продолжал улыбаться - я краем глаза видела его улыбку. Я сунула в рот сигарету, которую машинально вытащила из пачки и закурила.
   Старик повернулся ко мне, не переставая улыбаться. Борода торчала над скрученным шарфом непонятно-ветхого цвета. Старик помолчал немного, а потом негромко произнес:
   - Мне кажется, что вам сейчас очень плохо...
   Я вздрогнула и повернулась к нему.
   - Что?
   - С вами что-то стряслось, милая незнакомка, не правда ли?
   - Старик смотрел мне прямо в глаза. - Нечто весьма для вас печальное?..
   - С чего это вы взяли? - грубо сказала я.
   - Ведь стряслось, да? - мягко переспросил он.
   Я не ответила. Отвела взгляд.
   - Не надо стыдиться того, что тебе плохо, - продолжил старик негромко, но внятно. - Надо всего лишь излить свою душу и зло отступит вместе с болью... Но излить ее необходимо не кому-то - пусть даже самому близко-понимающему, а себе, своему второму "я", своей душе, которая обязательно выслушает, поймет вас и поможет принять то единственно верное решение, которое убережет вас от отчаяния...
   Он умолк, отведя от меня свой взгляд. Теперь он смотрел на неподвижную воду пруда. Собачонка сладко зевнула, показав пещерку мокрой розовой пасти.
   - Вы - священник? - тихо спросила я.
   - Нет, милая незнакомка, я не священник, - отрицательно покачал головой старик. - Я просто человек, такой же, как и вы. И человек мыслящий, ибо любое человеческое