раюсь давать. И заявлений писать - тоже. Никаких. Ничего не было. Вы понимаете - ничего. Нет заявления - нет и никакого дела.
   - А зачем же вы тогда приходили на прием к врачу?
   Я вытащил из папки ксерокопии медицинских бланков, исписанные неразборчивым, как у всех врачей, почерком и пододвинул к ней.
   - Вот копия собственноручных записей врача, Деревянко Виталия Григорьевича, который вас в тот день осматривал. Ознакомьтесь, пожалуйста. Тут и его собственноручная подпись имеется, Ольга Матвеевна.
   Она даже не взглянула на них. Пожала плечами, снова затягиваясь сигаретным дымом:
   - Я просто была расстроена... Плохо себя почувствовала. Хотя у нас никакой ссоры и не было... С ним. С моим...так скажем, молодым человеком.
   Человеком! Она даже не догадывается, но я ведь уже успел поговорить с врачом. И он с абсолютной уверенностью утверждает, что ее изнасиловали по крайней мере двое. Накачали каким-то образом наркотиками и изнасиловали, не смотря на ее вялое сопротивление - картина для него и тем более для меня ясней ясного. А она, судя по всему и не помнит, что в том своем состоянии призналась в этом врачу. Я промолчал, ожидая, что она мне еще наплетет.
   Она бросила на меня быстрый взгляд из-под приспущенных ресниц и улыбнулась:
   - И потом, Андрей Антоныч, вы же знаете - женщины так часто действуют нелогично.
   Это она-то - и нелогично?!
   Я смотрел на эту красивую бабу и начинал потихоньку заводиться. Она явно что-то задумала. Но не собиралась мне об этом рассказывать.
   - А ну как мы вас возьмем, гражданка Драгомирова, и задержим! По закону. Чтобы вы подумали у нас здесь как следует, суток эдак двое-трое, в чудесной компании милых дамочек с Московского вокзала, - вдруг раздался громкий голос за моей спиной.
   От неожиданности я чуть не подскочил и резко обернулся. Это весело сказалсидящий за столом у окна Коля Аникушин.