овала и проскочила его машину. Я вывернула руль, перестроилась в крайний правый ряд, чуть не влепившись в испуганно взвывшую белую "тойоту" и под углом приткнулась к обочине. Сзади отчаянно засигналили, но я даже не обернулась.
   Я схватила второй, заряженный "никон" и перекатилась на правое сиденье.
   Они оба вышли из машины. Он стоял ко мне вполоборота и что-то говорил дочке, улыбаясь.
   Щелк, щелк, щелк...
   Она нежно поцеловала его в щеку и не оборачиваясь, пошла от него и от меня по тротуару. Он смотрел ей вслед.
   Щелк, щелк, щелк...
   Он внезапно повернулся и уставился в мою сторону. Его лицо заполнило почти всю рамку кадра и мне почудилось - он смотрит прямо мне в глаза. В объектив мне казалось, что он находится от меня на расстоянии вытянутой руки. А потом он сделал еще более неожиданную вещь - он пошел ко мне.
   Его лицо то исчезало, то снова возникало за мелькающими тенями прохожих.
   Я вела его объективом "никона" прямо на себя, лицо его укрупнялось и укрупнялось; в кадре оставались только сощуренные злобно глаза и часть покрытого мелкими оспинами лба, он уже был чуть ли не в салоне моей машины, а я продолжала снимать его и продолжала судорожно сглатывать горькую слюну. Я не могла остановиться, хотя понимала - снимков сделано уже более чем достаточно. Но давила и давила на спуск, словно в руках у меня был не фотоаппарат, а совсем другая игрушка: автоматическая и лучше всего очень крупного калибра.
   Щелк, щелк, щелк...
   У меня перехватило дыхание от непередаваемого, тошнотворного ужаса. Разумом я понимала - он не видит меня, он просто идет в эту, мою сторону. А даже если он и увидит, то никогда не сможет узнать меня в моем новом обличье. И он не знает, надеюсь, какая у меня машина - на дачу меня тогда вместе со Светочкой вез именно он, номер первый. И про марку своей машины я, вроде бы, разговора не заводила. Но все равно