Я услышала единственно понятное мне везде в этой сраной стране слово "бакшиш". Меня обыскали, но фотоаппаратуру и диктофоны оставили. А нож они не нашли.
   Нас повели мимо глинобитных дувалов, через которые свешивались выбеленные ветви сухих деревьев, потом в узкие крытые проходы и в конце-концов, еще раз тщательно обыскав, ввели в большую слабо освещенную комнату, где на коврах у стены сидели трое бородатых молодых моджахедов в халатах. Они сидели, по-турецки поджав под себя ноги и недоверчиво смотрели на нас. Сопровождающий нас моджахед наклонился к ним, что-то тихо сказал на пушту, те переглянулись, один из них ответил бородачу - тоже на пушту. Потом повернулся к двум другим и негромко им сказал, чуть картавя:
   - Эта баба и мужик - американцы, журналисты. Хотят поговорить с нами, сделать снимки. Ну, как?
   - Я согласен. Может, хоть эти помогут как-то слинять отсюда в Штаты, - так же тихо и быстро ответил второй.
   - Лады, - кивнул третий.
   Они сказали все это на чистом русском языке, потому что эти парни были наши советские военнопленные.
   Я налила себе еще коньяка. Отпила большой глоток и закурила новую сигарету. Бросила закрепленные фотографии в проточную воду.
   Я долго расспрашивала этих ребят по-английски, включив диктофон. Джек переводил на пушту. Пока он переводил, я делала снимки. Много снимков. Парни отвечали - тоже на пушту, - сначала неохотно, потом немного разговорились. Джек переводил обратно на английский. Друг другу они время от времени бросали негромкие реплики на русском, перемежая их нередко словами на пушту - видно именно так они уже привыкли разговаривать.
   Я не хочу пересказывать весь наш длинный разговор. Они не были дезертирами - всех троих взяли вместе в плен в первом же их бою, ранеными, четыре с половиной года тому назад. Им повезло: их почему-то не пристрелили на месте, не вспороли животы, не выкололи глаза,