му что боялась - передо мной появятся их лица, или вообще они сами - живьем. Или снова всплывет то, что я, к счастью, упрятала достаточно далеко в самые темные, укромные уголки подсознания.
   "Номер 3. Завалишин Александр Андреевич". Текст, четыре листа, снимки. Эдакий парвеню, но с претензией на значительность - бородка, улыбочка, берет. Скульптор, мать его, Неизвестный с улицы Бассейной.
   "Номер 4. Арсентьев Андрей Сергеевич". Текст, снимки.
   Всяческого рода данных о последнем, четвертом номере у меня было меньше, чем о каждом из троих остальных. Да и был "номер четыре" самым молодым из четверки. Двадцать восемь с хвостиком. Всего лишь где-то на год моложе меня. Но это не меняло сути дела: молодые тоже умирают и калечатся. И не только на афганской войне.
   Я сидела на ковре, отпивая из чашки мелкими глотками остывший кофе и смотрела на аккуратно разложенные пачечки листов с текстами и фотоснимками. Теперь у меня было почти все, что требовалось. А они еще и не подозревают о наличии у меня этих милых записей и снимков. Надеюсь, что не подозревают. Но скоро им поневоле придется все узнать.
   Я взяла с полки пластиковую папку, тщательно протерла ее чистым носовым платком. Потом засунула в нее все подготовленные листы со снимками. Папку я заклеила скотчем и запихала в большой конверт из грубой бумаги без надписей. И только после этого стянула с рук перчатки. Уверена, что я не оставила свои пальчики ни на одной бумажке. Зря я, что ли, читаю на ночь незабвенного Раймонда Чандлера?..
   Я переключила автоответчик, сняла трубку радиотелефона. Плюхнулась животом на ковер и набрала Ленкин рабочий номер. На том конце провода трубку сняли практически сразу же.
   - Слушаю вас, - пропел в трубке веселый Ленкин голос.
   Из трубки слышались голоса и бодрые звуки музыки в постсовковом стиле "унцы-унцы".
   - Ленок, привет, детка, - бодро сказала я. - Это