очухался. Не то что раньше. Весь этот выпендреж и песни про экономическое возрождение исторической Родины и рост национального самосознания кончились раз и навсегда. Ты представляешь - замуж зовет каждый день! Детишек хочет! Много и сразу! Российского гражданства хочет! Меня хочет! Говорит, что я не просто певица, а русская Монсеррат Кабалье. Эка его разобрало! Только здесь хочет бизнес иметь. Сообразил наконец-то, морда: у них там войне, хоть и перемиирие, конца-края не видно, народ в кровище по колено живет. Да стоит ему там только на миг появиться, как его тут же, мушкой - в армию загребут! Автомат в зубы и в Карабах! И будет мой толстый Оразик на горных вершинах хрен знает что делить со своими армянскими партнерами. Под пулями! И никакими миллионами не откупится, не сможет. На него там, на родине, ой как много народа во-от такой зуб имеет. А у меня - четырехкомнатная хата без детей и родителей на Садовой. И война - только в постели. До победного конца!
   Она снова захихикала.
   - А вообще-то ты как? Я тебя месяц не видела и не слышала.
   - Да нормально... - сказала я. - Завтра поболтаем, да?
   - Конечно! Ой, извини, все! У меня выход через несколько минут. Целую тебя, Ольгушечка!
   В трубке послышались короткие гудки отбоя. Я отложила ее. Повернувшись на бок, я оперлась головой на руку и стала думать о завтрашней встрече. О том, как построить разговор с Ленкой, не спугнув ее.
   Зазвонил телефон. Я поднесла трубку к уху.
   - Алло?
   Мне не ответили. В шуршащей микрофонной тишине я ясно слышала чье-то сдержанное дыхание.
   - Алло! Говорите же. Я не слышу вас.
   Но мне не отвечали. Я напряженно продолжала вслушиваться. В трубке щелкнуло и послышались короткие гудки отбоя. Я продолжала сидеть на ковре и тупо смотреть на трубку у меня в руке. Это все было странно. И очень, очень малоприятно.
   За моей спиной раздался тихий скрип. Я