зать друг другу губную помаду.
   - Привет, - улыбнулась и она.
   - Хорошо выглядишь, - сказала я, бесцеремонно ее разглядывая. - Похудела. Тебе это очень идет.
   - Похудела, да? Правда? - как-то рассеяно сказала она.
   Она нервно оглянулась по сторонам. Даже облизнулась, - быстро, как кошка, розовым язычком. Она у меня вообще часто бывает похожа на кошку, моя старинная подружка.
   - Ты чего? Нервничаешь, Ольгуша? - засмеялась я. - У нас, слава Богу, не Чикаго. Никто тебя здесь не обидит, ты ведь со мной. Пойдем.
   Мы поднялись по мраморным ступеням к тяжелым дубовым дверям, над которыми уже переливались бегущие огни рекламы. Мой шоферюга безмолвно следовал за мной: как обычно - в двух шагах сзади и чуть сбоку.
   - Добрый вечер, Елена Аркадьевна, - угодливо поздоровался со мной кобелястого вида широкоплечий хмырь-охранник из клубной секьюрити. - Добрый вечер, мадам, - это относилось уже к Ольге.
   Он распахнул дверь и склонился в полупоклоне, не сводя с нас глаз. А глаза у него были, как две ложки липкого вишневого варенья. Я ему даже не кивнула - слишком много чести будет для такого говна. Тем более, что клуб тоже принадлежал (правда, на паях еще с одним человеком) моему Оразику, и следовательно, в ближайшем будущем - отчасти и мне.
   Мы прошли извилистым служебным коридором второго этажа. В нем царила тишина, прилипшая к бобрику ковра и мягкой обивке стен. Я на ходу небрежно стаскивала плащ, чтобы продемонстрировать Ольге свое новенькое панбархатное платьице от Карла Лагерфельда. Но она, негодница, и малейшего внимания не обратила на все мои потуги - шла, уставившись себе под ноги с таким недовольным видом, словно я ее насильно сюда заволокла. Мы по короткому коридорчику, устланному метлахской плиткой, подошли к моей персональной гримерной (на двери - стеклянная табличка с моей фамилией крупными буквами, все чин чинарем) и я своим ключом