словно кошка. - А во-вторых, эмигрант эмигранту рознь. Дедушка Ленин при царе-батюшке тоже будь здоров в Швейцарии тусовался...
   Она почесала ногу о ногу. Наклонилась и порылась в кассетах, лежащих в нише возле рычага переключения передач. Надписей на них, как я только что заметил, не было.
   - Что у тебя тут еще есть?
   - Даже не знаю, - смутился я.
   - Ничего себе! Так ты что, все оптом покупал, не глядя?
   Я неопределенно пожал плечами.
   - Ладно, сейчас я устрою тебе именины сердца.
   Хиппоза пошуровала в своем рюкзачке, вытащила из "волкмэна" кассету и запихнула ее в автомобильный магнитофон. Прибавила звук. Легла на бок поперек передних сидений и ее хитрющая физиономия появилась с моей стороны. Я смотрел на нее сверху вниз. Из динамиков послышалось легкое шипенье, а потом зазвучали первые аккорды Двадцать первого концерта Моцарта. На душе у меня стало немного грустно. Эта маленькая поганка попала в десятку, сама не догадываясь об этом.
   - Моя любимая кассета. Правда, здорово? - Хиппозин глаз вынырнул из-за занавески волос.
   - Нос вытри... Испачкала... - улыбнулся я. - Согласен, правда, здорово.
   - То-то! Это тебе не черная моль.
  
  Глава 7. ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА СВОЮ ГОЛОВУ.
  
   Мы действительно приближались к югу. За Павловском небо совсем расчистилось, вовсю грело солнце. В открытые окна врывался теплый ветер донских степей. Здесь еще было лето. Зеленели придорожные дубравы, лишь кое-где тронутые желтизной. Золотились стога на полях. Спокойно урчал мотор. Мы миновали мост через еще не очень широкий здесь Дон. Покрытие трассы на этом участке было достаточно ровным и я шел под сто десять. Обогнал синий "форд", плотно упакованный семейством - за стеклами виднелись детские мордашки и белый пудель. Детишки дружно замахали нам руками. Я посмотрел на Хиппозу.
   Она закатала до локтей рукава моего свитера. Полулежала на сиденье, положив голову на подголовник и подставляя правую руку ветру.