ло не заплакала от досады. Мне было очень обидно. Все-таки он оказался подонком. Самым подонистым подонком изо всех подонков на свете.
   Он меня бросил. Одну, в ночи.
   Но я не остановилась, а продолжала идти по слабо освещенному луной шоссе. Женщины еще не было видно, мы порядочно отъехали от того места. И тогда мне снова стало не по себе. А что, если эта женщина уже ушла с дороги? Или вообще - просто привиделась мне? Что я буду делать здесь одна-одинешенька, ночью, у черта на куличках, в глухой степи?.. Замерзать, как бедняга-ямщик?..
   Но я не успела по-настоящему испугаться. Потому что сзади послышалось уже знакомое мне, мягкое урчанье бээмвешного двигателя. Конечно же это был он, поганец Ловкачище, и у меня все взыграло внутри: и от радости, что я не останусь здесь одна, и от того, что его все-таки совесть замучила. Значит, я в нем не ошиблась. Не такой уж он и подонок. Меня осветили сзади фары, машина подъехала и остановилась. И я тоже остановилась - в ночной степи у меня быстро пропала охота играть в гордую недотрогу. Показала слегка характер - и хватит. А то, чего доброго, он и в самом деле укатит. Я повернулась, подошла к машине и молча села в нее. На переднее сиденье. Ловкач молча тронул машину с места и медленно поехал вперед.
   Женщина увидела нас издалека. И снова, как в первый раз, побежала навстречу. Шлепая голенищами резиновых сапог по голым икрам, она подбежала к остановившейся машине. Цветастый платок съехал на плечи. Женщине было слегка за тридцать. Она наклонилась к открытому окну, к Ловкачу, и задыхаясь, зачастила, едва сдерживая слезы:
   - Помогите, родненькие, помогите... Я заплачу, вот, возьмите, я вам заплачу...
   И совала трясущимися руками в окно смятые деньги.
   - Да что случилось-то? - я увидела, как Ловкач отвел ее руку.
   - Муж у меня убился, в больницу надо! В станице, совсем рядом, больница...я заплачу, родненькие, вы только не уезжайте, Христом Богом молю!..
   - Да