ред собой. Я покосилась. На кровати в изголовье лежали две подушки. Супружеское ложе. Вот где ужас-то нечеловеческий! Баба Ксюша постаралась, добрая душа. Теперь я уже жалела, что наплела ей про мужа-Ловкача.
   Я сидела в его свитере. Свитер действительно был теплый. На стенке висела репродукция с картины Брюллова "Гибель Помпеи" в самодельной рамке. Засохшие букетики полевых цветов. Еще большая групповая фотография, тоже в рамке под стеклом. А по краям рамки было вставлено еще много черно-белых фотографий - старики и молодые, мужчины, женщины, дети. Снимки были старые, пожелтевшие.
   Я отражалась в стекле. Хорошая девочка, умытая, волосы аккуратно расчесаны. Сидит, сложив ручонки на коленях. Паинька. Только вот паинька не знает, что делать. Ведь он сейчас придет. И что тогда? Воспитательная беседа? Чтение стихов при луне? Ночь любви? А вот это уж - фигушки!
   Хотя, конечно, с другой стороны... Фигушки ли? Мужик он что надо. Фигура хорошая, рост, морда мужественная. Чего уж скрывать - он явно в моем вкусе - эдакий белобрысый мрачный викинг. И с дальнобойщиками он разобрался, и мне потачки не дает (что, кстати, приятно: редко кто осмеливается мне перечить, а так иногда хочется почувствовать на своей тонкой девичей шейке суровую мужскую длань), и решения принимать умеет. И выполнять их тоже, что немаловажно.
   Но все равно - не заслужил еще.
   Мне было слышно, как за тонкой стенкой ходит и бормочет невнятно баба Ксюша. Потом она легла - заскрипели пружины. Спустя какое-то время она наконец угомонилась, послышался тоненький храп. Я сползла с высокой железной кровати и босиком, на цыпочках протрусила к задней двери через неосвещенную горницу, в которой спала баба Ксюша.
   Небо затянуло тучами, звезды и луна напрочь исчезли. Тянуло свежим ветром, несущим запах свежескошенного сена и озона. За холмами неярко вспыхивали зарницы. Ловкач стоял во дворе, у задней двери, курил. В темноте светился красный огонек сигареты.