о я уже явно опаздывал к Балабухе.
   Впереди показался хилый деревянный мостик - четыре сдвоенных бревна, покрытых досками. Мостик в самом узком месте перебегал речку. За речкой, еле различимая в выгоревшей пыльной траве, дорога шла вдоль песчаного берега вбок и вверх, пряталась в рощице на склоне.
   Хиппоза, не унимаясь, продолжала монотонно бубнить:
   - Она к нам с чистым сердцем, а ты ей все обломал... Бездарно как-то все вышло...
   Я бросил на зануду короткий взгляд. Она как раз с наслаждением облизывала ложку, не прекращая, впрочем, своего бухтенья:
   - И молока как следует не попили. Когда ты еще парного молока попьешь?.. Ну, подумаешь, на час позже бы выехали... Гоним чего-то, гоним... Не от добра это, прости Господи...
   - Ты наконец замолчишь, или нет?! - рявкнул я.
   - Сам молчи! Не заставь я тебя вчера ночью на шоссе повернуть, что было бы? Загнулся бы бабыксюшин сынок Лешенька, как пить дать загнулся! А так - живет, как миленький. Небось сегодня уже с похмелюги мучается.
   Я искоса посмотрел на эту беззаботную малолетнюю дуру. И решил выложить правду. Пусть привыкает, что жизнь не только сладкие ватрушки раздает.
   - Не мучается, - сказал я.
   - Думаешь, от наркоза кайф словил? - засмеялась Хиппоза.
   - Умер он. Прямо в приемном покое.
   Хиппоза поперхнулась смехом:
   - Врешь!
   - С таким ранением, как правило, не выживают...
   Это была правда. То, что он практически не жилец, я понял сразу же, в самую первую минуту, как только мы приехали на хутор, и я увидел у мужика под полотенцем то, что и следовало ожидать - развороченные, порванные кишки и желудок. Да еще и перемешанные с ошметками навоза и грязи: как минимум гарантированный перитонит, если поблизости нет моря антибиотиков и мало-мальски нормального госпиталя. Я уже встречался с подобными ранениями. И в Афгане, и на кавказских войнах. Особых эмоций увиденное у меня не вызвало, я еще и не такого насмотрелся.