дь отпущу? - искренне удивился он.
   Эти слова меня добили.
   И тогда я, не останавливаясь ни на минуту, полушепотом, почти на ухо, торопясь и перескакивая с пятого на десятое, рассказала ему абсолютно все. И про колумбийско-русского дона Антонио, который на моих глазах хладнокровно убил человека, и про Узколицего, отправившегося в последний полет с моего балкона. Про смерть моей Катерины и Владика, про кагэбешного полковника Владимира Николаевича, работающего на мафию, про своих родителей - без малейшей утайки. Он внимательно слушал меня, останавливая только для того, чтобы уточнить детали.
   Наконец я закончила. И ей-ей, мне стало немного полегче. Я откинулась на спинку кресла и сказала:
   - Ну, вот теперь ты знаешь все.
   - Да, - серьезно ответил он. - Хорошо, что ты рассказала. Ты мне очень помогла.
   - Чем? - удивилась я.
   Он не ответил на мой вопрос. Взял мою ладошку в свою сильную руку и сказал:
   - Мне надо подумать. Хорошо?
   - Хорошо, - тут же согласилась я и прижалась щекой к его крепкому теплому плечу.
   Внезапно завыли двигатели, нам велели пристегнуть ремни и самолет, вздрогнув, покатился по взлетному полю. Прошла еще пара минут, двигатели отчаянно взревели, загрохотали, наш "ИЛ-86" затрясся, словно в припадке падучей; разбежавшись, он круто задрал тупой нос, оторвался от бетонки и стремительно набирая высоту, пошел вверх, к темному ночному небу.
  
  ***
  
   Про свои планы Ловкач мне так и не поведал. Ни когда мы летели из Адлера, ни когда приземлились в Москве и благополучно забрали из багажа его сумку с золотом. И в тачке, в которой мы мчались из предрассветного Внукова, он упорно молчал. Пока мы получили из багажа сумку, пока поймали частника и, наконец, добрались до дверей его квартиры, время незаметно пролетело, и часы показывали уже половину пятого утра. В общем, я решила, что сама его об этом спрошу. Чуть позже.
   - Что-то хиловато для логова мафиозы, - скептическим